Авторизация

Поиск людей

Главная
Advertisement

Внимание новые статьи!

В разделе "Новости" появились новые новости.

Внимание новые новости!

В разделе "Статьи" появились новые статьи.
Размышление о книге С. А. Аскольдова «Гносеология»

Детсад Де Сада Версия в формате PDF Версия для печати Отправить на e-mail
10.11.2014

Борис Парамонов

Опубликовано в «Независимой Газете» от 02.10.1991

ДВАДЦАТЫЙ век предложил, среди прочего, три модели отношения к беспризорным детям. Начну с отечественной: тов. Дзержинский восприняв классические традиции (платок Николая 1, протянутый Бенкендорфу, для утирания слез вдов и сирот), укомплектовал «шкетами» гражданской войны питомники чека-гепеу, все эти Болшевистские коммуны и педагогические поэмы. Волчата подросли аккурат к тридцать седьмому году. Кадры решают все.

Другую модель применила Бразилия, в которой расплодилось не менее десяти миллионов беспризорных ребят. Их начали попросту отстреливать. Занимается этим, конечно, не правительство, а какие-то доброхоты из «команд смерти». Во всем происходящем есть что-то от Габриеля Гарсии Маркеса, какая-то тропическая чрезмерность, какой-то очень уж густой колер локаль. Вряд ли данная система привьется в странах умеренного климата.

Демократии действуют несравненно гуманнее: не презирают этот помет, а призирают его. Недавно во Франции произошли очередные антиарабские выступления, вызванные на этот раз убийством женщины-полицейского лихим арабским автомобилистом. В связи с этим «Нью-Йорк таймс» сообщила интересные сведения: во Франции принят закон, позволяющий арабским переселенцам выписывать семьи, даже если эти переселенцы не работают, а живут на социальном обеспечения (велфер — по-американски). Арабы, как известно, мусульмане, а ислам разрешает многоженство; такая «воссоединившаяся семья», состоящая мужа, четырех жен и двадцати детей, получает госпособие в сумме восьми с половиной тысяч долларов (не франков!) в месяц (не в год!).

Французский вариант – это, в общем, и есть то, что называют «социализм с человеческим лицом». Основная его посылка — государственный патернализм. Таковой издавна считался русской традицией, якобы и облегчившей победу социализма в этой, отдельно взятой стране; но в России патернализм был скорее идеологией, нежели конкретной социальной практикой, а в качестве последней — скорее приятным исключением (вроде помянутых питомников чека или пресловутых партийных «пакетов»), чем строгим правилом (правилом был, скорее, ГУЛАГ — организация, тоже, впрочем, по-своему не лишенная патерналистского оттенка). В западном социализме торжествовал не русизм а руссоизм. Здесь произошла некая сентиментализация социализма. В России, совсем наоборот, государственное попечительство связывалось с государственным же закабалением, а в советском опыте — с практикой бескомпромиссной технологической экспансии, не привечавшей, а всячески «покорявшей» природу, а соответственно и человека как природный материал (философема Максима Горького, певца Беломорканала). На Западе победивший социализм с самого начала воспринял программу, которую в Советском Союзе ныне выдвигают почвенники-деревенщики. Западный социализм не «красный», а «зеленый», он предусматривает, так сказать, экологию человека — взятого в его непосредственном природном измерении.

Это — ошибка, которая может оказаться роковой. Ее последствия уже сказываются. Целые районы западных больших городов превратились — не а гетто, а — в джунгли. Происходит, та сказать, экспансия природы в культуру. Это «природа с человеческим лицом». Большие города зарастают этой «флорой», как зарастал травой Петербург времен гражданской войны. При этом трансплантант третьего мира выделяет не запах сена и молока, а вонь выхлопной трубы подержанного автомобиля. Он «урбанизирован».

Камилла Палья, блестящий автор «Сексуальных масок», пишет, что либерализму руссоистской складки свойственно одно не замечаемое им противоречие. Воспринимая общество и государство — социальные установления — как источник зла в человеческой жизни, а добро помещая на полюс природы, этот либерализм в то же время требует реализации добра от тех же социальных институтов. Он хочет, чтобы государство — злой отец — играло роль кормящей матери.

Да и кто сказал, что природа добра? Все дороги от Руссо ведут к Саду, пишет Камилла Палья. И это отнюдь не райский сад, как позволяет скаламбурить русский язык. Само это материнское начало в природе не только порождает, но и пожирает своих детей. Добро не наличествует в природе, а созидается в культуре, в том же, обществе. Культурно-общественный прогресс — это, если угодно, установление адекватной меры репрессий. Подлинная культура не только (по определению) репрессивна, но и есть вот эта мера. (Если же мера нарушается в сторону ужесточения, то в этом вина не самой культуры, а разных догматичных культуртрегеров, вроде того же Горького.) Нельзя оставлять детей без присмотра, даже без розги, и трудно сказать, кто худший воспитатель — диккенсовские scoolmasters или доктор Спок. Если продолжить игру со словом «сад», то можно вспомнить не только детские сады, но и зоологические, непременным же атрибутом последних будет решетка или, по крайней мере, глубокий ров, отделяющий зверей от людей.

Ведь «ребятам о зверятах» и напоминать не надо — эта память в генах. В Советском Союзе давно уже известен роман «Повелитель мух»: вот модель, по которой строится общество как природа, или «природа с человеческим лицом». Человек как «чистая» природа невозможен, потому что в этом случае он тотально нечист, «нечисть». И наиболее убедительное воплощение этой нечистой силы — лагерные «малолетки», о которых писал Солженицын. «Дети — цветы на асфальте», — охмурял публику Остап Бендер. Я эту флору (или все-таки фауну?) вижу каждый день на улицах Нью-Йорка: некие существа трясут бумажными стаканчиками, выклянчивая «чэйндж» (сдачу, мелочь). Либералы-патерналисты, обратившие взрослых людей в испорченных детей, — не всегда дураки, очень часто это Остапы Бендеры, надувающие дураков сбором на беспризорных. Выманивают они отнюдь не мелочь — посмотрите на цифры социальных расходов в Штатах, — но никого этим не осчастливили и не исправили, а только превратили Нью-Йорк в Нью-Калькутту, как все чаще начинают называть этот город. Здесь просят не нищие, а приученные к подачкам. Некоторые из них, впрочем, обленились до того, что не в силах оформить велфэр. В мемуарах Берберовой рассказывается о коте в семье Куприна: он дошел до того, что даже не слезал с раскалившейся батареи, а орал, чтобы его сняли.

Советские люди перестали умиляться социализмом у себя дома, но продолжают умиляться им в гостях — там, где он «с человеческим лицом». Но у него нет и не может быть человеческого лица. Очеловечивает он разве что какого-нибудь сенатора Кеннеди, испытывающего угрызения совести при воспоминании о предках-флибустьерах. Это игрушка богачей (не людей уже, а стран-богачей), модификация — в современных, то есть массовых, конечно, масштабах — деятельности гнусных лицемеров, дам-патронесс. Богата сейчас вроде бы сейчас сама «масса»; вот с этих «крепких середняков» и дерут налоги на паразитов, выполняя здешние «твердые задания». Розанов оставил надпись на пороге «массового общества»:

Европейская цивилизация погибнет от сострадательности.

Как Греция — от софистов и Рим — от «паразитов» (прихлебателей за столом оптиматов).

Механизм гибели европейской цивилизации будет заключаться в параличе против всякого зла, всякого негодяйства, всякого злодеяния: и в конце времен злодеи разорвут мир. <...>

<...> собственно не от сострадательности, а от лжесострадательности... В каком-то изломе этого... Цивилизации гибнут от извращения основных добродетелей, стержневых, «от роду написанных», на которых «все тесто взошло»... В Греции это был ум, софия, в Риме — volo, «господствую», и у христиан — любовь. «Гуманность» (общества и литературы) и есть ледяная любовь.

Смотрите: ледяная сосулька играет в зимнем солнце и кажется алмазом.

Вот от этих «алмазов» и погибнет все…

Пророчество Розанова (которое в начале века могло показаться и не пророчеством, а вариацией на темы молодого Ницше) нуждается сейчас в небольшой корректировке: уже не о сострадательности нужно говорить, а чуть ли не о страхе, движущем современными демократическими политиками. Когда при каком-то столкновении во Франции убили араба, премьер-министр (сейчас – дама ) посетила родственников с выражением соболезнования, но не сочла нужным посетить семью женщины-полицейского, убитой арабом. Снова вспоминаются советские беспризорные: «Тетка, я заразный, дай гривенник, а то укушу!»

В конце века, в зените «массового общества» поэт даже и не пророчествует уже, а регистрирует факты:

После нас не потоп,
где довольно весла,
но наважденье толп
множественного числа.
Пусть торжество икры
над рыбой еще не грех,
но ангелы – не комары,
и их не хватит на всех.
Тысячелетье и век
сами идут к концу,
чтоб никто не прибег
к бомбе или свинцу.
Дело столь многих рук
гибнет не от меча,
но от дешевых брюк,
скинутых сгоряча.
(Иосиф Бродский, «Сидя в тени»)

Либеральные социалисты падают жертвами арифметики: так называемые «меньшинства» (главная их забота) настолько количественно разрослись, что само представление о меньшинстве начинает ассоциироваться с какими-то нечеловеческими цифрами. Мальтус посрамлен – прилюдно, всенародно, всеми народами.

У Бродского этот ужас перед наплывом толп становится чуть ли не основным чувствованием, основой оценок общекультурного свойства. Он пишет об этом не только в стихах, но и в прозе, почти теми же словами (английское эссе «О тирании»):

Сегодня в любой новой социополитической структуре, будь это демократия или авторитарный режим, продолжается сдвиг от духа индивидуализма к стихийному движению толп. Идею экзистенциальной уникальности заменили идеей анонимности. Губит индивидуальность не столько меч, сколько член...

Не исключено, что эти мысли пришли на ум Бродскому, когда он смотрел на громадные уродливые башни housing projects, заселенные американскими «меньшинствами». «Меньшинство», «малолетка», «малые сии» – слова однокоренные, и они неизбежно ассоциируются с идеей попечительной заботы, некоего долга по отношению к отверженным, беспомощным, беспризорным. Но можно ли считать недееспособным человека, обладающего водительскими правами, — например, вышеупомянутого араба? Происходит экспансия прав — вроде сексуальных прав детей (на Западе периодически разгорается и такая кампания). Но эти «дети» — как метафора объекта патерналистских забот — и так уже совращены.

Не стоит уже говорить о том, что представление об ангеличности настоящих, без кавычек, детей тоже ведь достаточно устарело. Бродский в той же поэме об этих ангелятах:

Взор их неуловим.
Жилистый сорванец,
уличный херувим,
впившийся в леденец,
из рогатки в саду
целясь по воробью,
не думает — «попаду»,
но убежден — «убью».

Вообще вся эта социальная благотворительность сильно напоминает феномен детской проституции — по признаку совращения малолетних. Но, как давно уже выяснилось, жертвами этого дела выступают не столько малолетние, сколько их поклонники. Рабство Гумберта у Лолиты доказывать не надо; да и кто кого здесь совратил?

У Теннесси Уильямса есть жуткая пьеса «Внезапно прошлым летом», фильм по которой (коммерчески провалившийся) до небес расхвалила Камилла Палья. Там рассказывается о некоем молодом человеке — изысканном поэте, живущем с мамой, который однажды решил совершить вояж с девушкой в какую-то южноамериканскую страну. Там он, однако, проводил время не столько с этой девушкой, сколько с подростками, болтающимися по пляжу, — вот этого бразильского типа беспризорниками. В конце концов они его — съели! Камилла Палья толкует пьесу в том самом смысле, что, гибель героя идет не от его гомосексуальных склонностей, а от фиксированности его на мамочке; в ее анализе, конечно же, это «мать-природа». Мальчики-антропофаги — одно из обличий этой пожирающей силы, несовместимой с культурой, представленной хотя бы в иронически сниженном образе стихов этого расслабленного гомосексуалиста.

Достоевский, валяя славянофильского ваньку, говорил, что все мы вышли из «Шинели» Гоголя. Но ведь он же, а не кто другой доказал, что «маленький человек» чаще всего — Смердяков. Униженных и оскорбленных не жалеть надо, а попросту перестать унижать и оскорблять. Сегодня такими оскорблениями являются патерналистские подачки — именно потому, что они производятся в массовом, социалистическом порядке (индивидуальную благотворительность кто же отрицать будет, кроме социалистов?).

Оскар Уайльд сказал: нужно быть поистине бессердечным, чтобы не расхохотаться, читая сцену смерти маленькой Нелли. Он имел в виду «Лавку древностей» . Но ведь точно такая же Нелли есть и у Достоевского. Это значит: каков социализм России, таков он и в Англии. Правда, в этой последней социализм никого не убил. Но зато английские города регулярно громят подданные бывшей Британской империи, удачно слинявшие из колоний в метрополию.

И те же люди, оставшись на местах, сотворили «азиатское экономическое чудо», ведь в Сингапуре у них не было добрых опекунов — ни доктора Спока, ни Макаренко с Ягодой.

Июль 1991

1 Эдит Крессон из социалистической партии была премьер-министром Франции с 15 мая 1991 г. по 2 апреля 1992 г.
2 «Лавка древностей» — роман Чарльза Диккенса, увидевший свет в 1840—1841 гг.

Просмотров: 2611

Ваш коментарий будет первым

Добавить коментарий
Имя:
E-mail
Коментарий:



Код:* Code

Последнее обновление ( 10.11.2014 )
 
< Пред.   След. >

Кто Онлайн

Посетителей нет.

Последние темы форума

  1. Ну это просто супер (alexgl)